ШАГИ ПЕРЕСТРОЙКИ

Ни дать, ни взять

Все дело в глаголах. В действии.
“Наша задача – взять власть в свои руки”. Так говорилось вначале.
Взять – это значит, приложить усилие. Или насилие.
“Взять землю у помещика – такова суть дела”.
Взяли…
И создали общество распределения.
И сменили… глагол – глагол “взять” для новой власти, впрочем, как и для любой власти, стал неудобным.


Тем более, у кого брать? У рабочих и крестьян? У себя же? У власти? Приложить к ней усилие? Или насилие?
В общем, с глаголом “взять” получалась форменная чепуха – глагол перестал идти в ногу со временем.
И стали, вместо него, внедрять другой: “давать”.
Давать стали все, что осталось от того, что взяли: соленую воблу по карточкам, меховые шапки, квартиры, которые раньше, припеваючи, занимали буржуазия и дворяне, какие-то – самые разнообразные – талоны, какие-то – самые разнообразные – места – в общем, все.
В мозгах произошло некоторое смещение : с одной стороны, не отвыкли брать, с другой же, начали привыкать, что дают.
И стала происходить с этим путаница в народе. Перекоп, например, брали сами, но кричали: ”Даешь Перекоп!”. А кто его должен был давать? Непонятно. Но поскольку лозунг шел сверху, а сверху давали, то и кричали так: ”Даешь!”.
На лингвистический этот парадокс никто тогда, конечно, внимания не обратил – не до лингвистики было, поважнее были дела.
А стоило обратить. Потому что было в парадоксе этом что-то от знамения времени. Нового времени.
И глагол “дать” стал распространяться прямо-таки без всякого удержу.
Давали Магнитку и Турксиб. Стали давать масло к хлебу.
Глаголом “дать” все больше и больше насыщался внутриполитический лексикон. И он даже уже стал выпадать в осадок.
И это естественно. Потому что выросли уже поколения, которые не брали – не участвовали, значит, во взятии. Которым давали.
Все реже потому вспоминали в разных там газетах и вообще в печатной продукции, что власть в свои руки взяли, что землю взяли – много чего взяли. Все чаще стали писать: ”Советская власть дала крестьянину землю”, ”дала право на труд”, ”дала право на отдых”, ”дала женщине равные права с мужчиной” – практически все дала.
Все дело в глаголе. Глагол внедрял ощущение зависимости. Что и нужно было власти.
А давать не прекращали. Правда, давали все в очередях. Так что вместе с глаголом “взять” поистерлись и почти совсем вышли из употребления глаголы “покупать” и “продавать”. Просто смешно стало говорить: ”Продают муку”. Дают – это другое дело, это понятно.
Внедряясь в голову простого, не совсем простого и совсем не простого человека, например, писателя или композитора, глагол “давать” был призван порождать в ней чувство неизбывной благодарности и неоплатного долга.
И благодарность росла. Ибо с каждым годом давали все больше – рука дающая не оскудевала. Из власти сыпалось, как из рога изобилия: давали путевки, давали ордена (раз-давать стали позже), характеристики, направления в институт, давали среднее и даже высшее образование, соль, муку, сахар, масло и мясо. Дали Сталинскую конституцию.
На фоне вчерашнего голода, голода, ставшего с 1917 года хроническим, все это представлялось полным изобилием. Дали-таки обещанное!
И народ смотрел в руки власти преданно, благодарно и с надеждой: что еще дадут?
Правда, при этом во все больших масштабах кого-то брали, все суровее кому-то давали. Но ко всему этому быстро привыкли и перестали замечать. Тем более, что власти обещали завтра дать еще больше, а послезавтра – и вовсе чего душа пожелает.
И народ ждал – чему-чему, а ожиданию научился. В тех же самых очередях: стоишь себе, ничего не делаешь, маешься, а там, глядишь, давать начали. Теперь не зевай только.
Долго и успешно воспитывала своих питомцев советская власть, создавая по Павлову условный рефлекс – чтобы в руку смотрел и к кормушке бежал. По звонку. Поощрение, наказание, а в результате – послушание. Такая система – пенитенциарная. Такое общество – распределения. Такие родители: Родина – мать, Сталин – отец.
И вырастили. Иждивенца. Он и в руку смотрел и к кормушке бежал – к окошечку кассы.
И пришли новые времена. Кормилица истощилась – грудь иссохла – шутка ли,70 лет.
И отняли многочисленных детей ее от груди ее.
И стало им голодно и сиро.
И пришла им пора становиться взрослыми и самим добывать себе пропитание.
А они не приучены – все на мать смотрят, все к груди тянутся: ”Мамка, титьки!”, все чуда ждут – авось молоко появится.
А им: ”Нет социализма! Нет кормушки! Нет распределения! И производства тоже нет! Ничего нет!”.
Ничего? Дудки. Главное-то осталось – микроб. Он-то самый живучий. На нем и государство выросло. И все мы. На этом самом – на ожидании чуда. Нельзя в одной, отдельно взятой? А вот и можно! Нельзя сразу из недоразвитого капитализма вперемешку с феодализмом в коммунизм? А мы верим. На полках пусто, а мы – “еще нынешнее поколение будет жить” – “раз – и в дамки”, как говаривал Ноздрев.
Чуда, – кричим, -чуда! И чтобы без напряга – “по щучьему велению, по-моему хотению”. Как в сказке.
И тогда приходит наперсточник с двумя колпачками и шариком. И супервайзер с гербалайфом. И целитель – экстрасенс, который раковую опухоль рукой снимет.
И в газете появляется объявление: ”Как выучить иностранный язык за два месяца практически без усилий”.
И институты становятся академиями.
И кандидат наук переводится на английский и становится доктором. Без усилий – без диссертации и дополнительных затрат мозгового вещества.
В обществе без надежды, в атмосфере ожидания чуда наперсточники растут, как грибы. Что там старый кустарь – одиночка! Вот уже ученый совет наперсточников решает вопрос: придумать такой факультет, чтобы студенты неслись безотказно, как куры в инкубаторе. Какие будут предложения? Врачи, учителя, инженеры – на это уже не идут: этих и так хоть пруд пруди, да и зарплаты не платят. Кто ж пойдет? Нужно что-то новенькое.
-Журналистики!
-Неплохо.
-Маркетинга и менеджмента!
-Очень хорошо.
-Народных целителей со стажировкой в Индии!
-Прекрасно!
-А вот, скажем, парламентских деятелей с последующим устройством на работу?
-Чудесно!
И растут не по дням, а по часам престижные факультеты – колпачки, под которыми околпачивают студентов. На факультете журналистики лекции читают вчерашние преподаватели русского языка, не написавшие в жизни ни одной заметки. Мо-жет, они теоретики – диссертации защитили по журналистике? Нет диссертаций. А если и есть, то только не по журналистике. Лекторы факультета маркетинга и менеджмента только вчера узнали слова эти. И то по телевизору. А что делать – иначе зарплату где взять?
Так три причины: историческая – то, что система распределения 70 лет выращивала из нас иждивенцев, бегущих к кормушке; психологическая – стремление получить все “практически без усилий” и социальная – то, что государство перестало нас кормить и загнало в угол, порождают ожидание чуда, ибо надежда на чудо появляется тогда, когда больше надеяться не на что.
И тогда приходит наперсточник и сбывает нам по сходной цене чудо, которого мы ожидаем.
И становятся вчерашние железнобетонщики народными целителями.
И уже не различишь, где железобетонщик, где народный целитель-экстрасенс, а где…правительство вкупе с парламентариями, который год питающее нас надеждой, что вот-вот наступит благоденствие на основе всеобщего падения производства. А всего-то и нужно – два колпачка и шарик с инвестициями и стажировкой на Богамах.
И растет, поднимаясь над нами, гигантская пирамида наперсточников – памятник безнадежности и неизбывной надежде на чудо.

КОРОТКО И ЯСНО

 

***

Магазин закрыт. На нем табличка с надписью “перестройка”.

И люди идут в другой. Через два квартала.

В нем тоже ничего нет.

 

***

Уже перестроили черный хлеб: стоил 14 копеек, теперь – 22.

Колбасы все еще нет. Перестраивают. В коопторг.

 

***

“Больше динамизма!” – таков новый лозунг.

Цены демонстрируют торжество динамизма.

Лестницу заменили эскалатором – то же самое, но больше динамизма.

 

***

Расцветает демократия: возникло Всесоюзное общество ветеранов, общество женщин, еще несколько других обществ.

Человек из общества. Иди знай, из какого.

 

***

То частник выступал под видом государства. Теперь – государство под видом частника.

 

***

Экспериментально в отдельных районах, вместо одного, баллотируется два кандидата куда-то.

Хотели послать куда-то обоих. Нельзя. Нужно одного.

Тогда послали куда-то второго.

***

Абуладзе: ”Покаяние”. Иззопов язык.

 

***

ЦК комсомола бежит за молодежью. Никак не догонит – одышка, ожирение – возраст.

Молодежь пытается догнать ЦК комсомола. Напрасно – те все на машинах.

Так и бегают друг за другом.

 

***

Реабилитировали Наполеона. Посмертно. Оказалось, что Ватерлоо не было. Вернее, было, но победили не те. А главное: Елена оказалась не святой. Какой ужас!

 

Невыдуманные истории

Золото партии

Есть история с большой буквы. Ее пишут. А есть истории с маленькой буквы. Их рассказывают. История с большой буквы всегда обращена лицом к политике. Истории с маленькой буквы – к человеку. Даже если они касаются политики. Вот одна из таких историй.

 

После исторической встречи Ю.В.Андропова с ветера­нами партии, на которой Генсек подчеркнул, что ветераны – это золото партии, было принято решение расформировать партийные организации пенсионеров при ЖЭКах и объединить всех коммунистов-пенсионеров в единые территориальные организации.

Первое собрание новой организации, в которую вошел и я, было назначено на вторник на 14 часов в школе N 23.

Без четверти два я пришел в школу.

Возле дверей актового зала, где должно было проходить собрание, топталось несколько стариков и старушек. Я тоже стал топтаться.

Прошло минут 20. Когда стало ясно, что что-то тут не так, кто-то из топтавшихся позвонил, и тут выяснилось, что собрание перенесли – теперь оно должно состояться в 3. Уходить уже было не с руки, и стали ждать трех.

Золото партии, цвет партии ползет, с одышкой подни­мается по лестнице, шкандыбает – подтягивается.

Три часа. Вошли в актовый зал, расселись.

Четверть четвертого. Собрания нет. И нет секретаря, так что спросить, в чем дело, не у кого.

Наконец появляется женщина (как выяснилось, секретарь – в глаза ее не видел) и объявляет:

– Все пошли на Ширшова, 16. Собрание будем проводить там.

Стало ясно: по-видимому, нас засекли, и мы в соответ­ствии с революционными традициями меняем явки – недаром же ветераны.

Ширшова, 16. Низкое помещение окнами выходит на дощатый дворовый туалет: в одно окно – “М”, в другое – “Ж”. Правда, запаха нет – зима.

Света тоже нет.

– Ничего, – бодро говорит секретарь, – будем пока работать без света.

В конце-концов, – думаю я, – подпольщики собирались не в лучших условиях. Все в соответствии с революционными традициями.

Сумерки. Лиц почти не видно – конспирация.

Тут выясняется, что не хватает стульев. Как самый молодой, бегу в ЖЭК, что рядом, и выпрашиваю три стула. Втаскиваю. Раздаю. Какой-то старик предлагает мне сесть с ним на один стул. Интеллигент. Отказываюсь.

В это время впереди в темноте кого-то выдвигают в президиум. Освобождается два стула. Мой старик переходит на один из них, жестом предлагая мне садиться.

Сажусь. Открывается дверь и входит бабушка с явно дореволюционным стажем. Отдаю стул ей. А сам становлюсь у дверей. Входит еще одна бабушка. Бегу и выпра­шиваю стул в ЖЭКе.

За всеми этими стульями пропускаю половину собрания. А поскольку это собрание первое для новой организации, то, как выясняется, на нем присутствует представитель райкома. Молодой, напористый, он берет слово и приветствует ветеранов “от имени районной партийной организации”.

– Мне, товарищи, – говорит он далее, – очень понравилась атмосфера, в которой проходит ваше собрание.

Какая атмосфера – здесь же дышать нечем! – задушенно кричит кто-то из темноты.

И сидеть не на чем, – вздыхает рядом бывшая комсомолка.

Не у вас одних так, – успокаивает представитель райкома.

Действительно, думаю я, в стране еще не хватает стульев, туговато с электричеством – в общем, есть еще временные трудности. Но, видимо, ветераны партии как-то оторвались от жизни и уже не могут понять. А ведь понимали, всю жизнь. Понимали.

– Товарищи, – говорит секретарь парторганизации, других помещений нам не обещают, так что будем обживать это. Я уже заказала портреты членов политбюро.

Я стою, прислонившись к дверному косяку, и шепчу, как клятву: здесь будем стоять насмерть. Другие тоже стоят. Насмерть.

1997

Не на того напал

Что-то с людьми нынче происходит.Недавно приятель мой, интеллигентный работающий пенсионер, всю жизнь при должностях бывший, рассказал мне такую историю.– Еду я утром на работу. Рядом – дама. Напротив – мужчина.

У мужчины, представляешь, ширинка на пуговицах сверху донизу расстегнута. А он видеть этого не может – из-за живота своего, живот у него большой.

Тут дама наклоняется ко мне и тихо так говорит:

– Скажите ему, чтоб ширинку застегнул, а то мне неудобно.

И мне, понимаешь, не очень удобно. И пока я думаю: сказать, не сказать, мужчина закрывает глаза, вроде задремал. Теперь уж совсем как-то – что ж, будить его?

Тут он открывает глаза и вдруг говорит:

– Вот понять хочу: что вы за люди повылезли, с дипломатами? Хоть ты, например?

Я сначала даже не понял, кому это он. А он на меня смотрит и еще громче:

– Что у тебя в дипломате? И вообще, кто ты такой?

Тут я уже понимаю, что это он мне. Но от неожиданности у меня аж язык во рту заклинило. А он и не дожидается – меня заклинило, а его зациклило:

– Вот я инженер. На заводе работаю. А ты кто? У меня в сумке завтрак. А у тебя в дипломате? Ну что можно везти в дипломате? Кто ты, чтобы вот так с дипломатом ездить?

Господи, ну что он ко мне привязался?! Да отвяжись ты от меня, ради бога!

И тут меня расклинило:

– Вы бы лучше, – говорю я, – чем дипломатом моим интересоваться, ширинку застегнули, а то она у вас вся нараспашку.

Ну, думаю, теперь-то он от меня, наконец, отвяжется.

А он, как ни в чем не бывало, ширинку свою на ощупь застегивает по пуговице и при этом не останавливается:

– Подумаешь, ширинка! Я вчера в командировке был. Утром приехал. Вот только сумку схватил с завтраком. А что у тебя в дипломате? Кто ты чтоб с дипломатом ездить?

И тут меня прорвало:

– Да жидо-масон я, хоть и украинец во всех коленах! Жидо-масон, понимаешь?! Карл Маркс, Троцкий, Ленин! И я!

– Да нет, – вдруг засмущался он, – я лично против евреев ничего не имею.

– Имеешь! – уже почти ору я на весь троллейбус. И откуда что взялось – я уже совершенно не соображаю, что говорю. – Это ты, – кричу, – Ленина возле обкома краской замазывал? А теперь торбинкой с завтраком прикрываешься?

А он глаза выпучил от удивления и только бормочет:

– Да не красил я Ленина. У меня и краски нет. Вот привязался!

Ну, тут как раз моя остановка. Я и сошел.

А на работе меня сотрудники уже третий день вопросом донимают:

– Что у вас в дипломате, Юрий Борисович?

Много их в том троллейбусе ехало.

 

***

13 марта 91 года. Троллейбус. Водитель резко тормозит. Мужчина возле кабины:

– Я вот сейчас вытащу тебя оттуда да мордой об асфальт заторможу!

Голос откуда-то сзади:

– А ты и дальше за Союз голосуй! Они тебя мордой об асфальт всю жизнь тормозили и дальше так тормозить будут.

Троллейбус ощерился голосами. Троллейбус раскололся.

Рядом со мной мужчина лет сорока. В руках, видно, только что купленная (рассматривает, обнюхивает) «Меринг и Маркс». Вслушивается. Закрывает книгу. Ко мне:

– Говорят: Брежнев. Брежнев еще ничего, жить можно было. А этот придурок откуда взялся? Союз развалил. Европу отдал.

– И Персидский залив, – поддакиваю я и начинаю протискиваться к выходу. Придурок – он придурок и есть.

Из троллейбуса – в сберкассу – платить за квартиру. В сберкассе тоже не протолкнуться. Молодая женщина с ребенком на руках. Кто-то впереди говорит:

– Женщина, идите без очереди.

Женщина, как-то виновато оглядываясь, покорно проходит вперед.

– Могла бы и постоять, – почти спокойно говорит пожилая. – Погуляла бы с ребенком.

Пенсионер, стоящий рядом, с лицом «бвшего»:

– Молодежь. Они везде лезут. Я-вот… у меня одни штаны были.

Переходит на визг:

– Да выбросить ее – и все!

Пожилая (тоже уже с повизгиванием):

– Я в горячем цеху работала. На Петровке. В баню шла – с меня текло. Голодали. И ничего.

– Ничего, – говорю я успокаивающе, – они еще тоже голодать будут.

То ли аргумент подействовал, то ли энергия вся в гудок вышла – успокоились.

Выходя, подумал, вспомнил: «Из искры возгорится пламя». И холодок по спине.

 

17. 03. 91. Избирательный участок. День голосования: скажите «да» Союзу!

Чтобы сказали, демонстрация изобилия (будущего) – кефир в вестибюле.

Кефир!

И ни одного человека. То есть без очереди!

Подхожу ближе. Глазам не верю.

Тут же подходит женщина.

Тоже не верит:

– Продаете?

– Только в обмен на бутылку.

Люди недальновидны – приходят голосовать без бутылок.

Организаторы дальновиднее – увезут назад и… распределят.

«Голосуйте за Союз!».

 

16. 12. 92. Вчера был слух: завтра будут давать мясо, по 107 (а на базаре –300).

Очередь занимали с ночи. Синие чернильные номера на ладонях уже перевалили далеко за 100. Стоят.

Говорят, будет после обеда.

Что значит «говорят»?

Заведующая сказала.

В обед всех выгнали на улицу.

– Обед кончится – впустим.

Мороз.

Обед кончился полчаса назад. Стоим.

Наконец впустили. Мяса нет, но хоть тепло.

Стоим.

Мяса так и не привезли.

…И стоять будем

Пошел я в овощной магазин. На борщ купить.

Есть капуста. И картошка есть. И бурачки. Продавщицы нет. И в очереди трое стоят всего: один мужчина и две женщины. Я четвертый.

Стоим, Уж пятая появилась, шестой и седьмой пришли.

– А продавщица где? – осведомляюсь я у третьей.

– Сказали, товар принимает.

– И давно?

– Не знаю, я пришла – ее уже не было.

От нечего делать смотрю, как два плотника под руководством директора новую дверь устанавливают.

А очередь тем временем растет помаленьку. И терпение иссякает. И кто-то сзади уже обобщает про «наши порядки». И кто-то другой подхватывает, что «у нас людей ни во что…» И это все громче. Просто уже вот-вот начнется.

И тут она появляется из подсобки. И успокаивающе, как детям:

– Ну, чего расшумелись? Сейчас всех отпущу.

И всех сразу отпустило. Но только она свою тару на весы поставила, директор кричит.

– Иди дверь подсоби ставить, бо мне уже некогда. А люди подождут.

И она разводит руками и выпархивает из-за прилавка.

И тут я не выдерживаю. Я вытыкаюсь из очереди, подхожу к этому директору и говорю ему про «наши порядки» и про «”людей ни во что» – короче, пусть продавщица идет и отпускает, а дверь подождет.

И вдруг от очереди отделяется второй, с орденскими колодками, и строго так говорит:

– Не мешайте людям работать, только время затягиваете.

И вся очередь сразу начинает волноваться и шуметь, что вот «трудно ему постоять», что «пришел здесь права качать, ты дома качай», что «все стоят, как люди, а он… Барин выискался – ему больше всех надо!»

А и правда, что мне, больше всех нужно? Плюнул я на свой борщ и пошел из магазина.

До сих пор понять не могу, чего это они так. Одно только и ясно: на том стоим.

19 июня 1997 ШКОЛА ВЫЖИВАНИЯ КАК ПРОЖИТЬ НА СТИПЕНДИЮ

Начните с психотерапии. Вам не по карману мясо? Станьте убеж­денным вегетарианцем. Как Лев Толстой. Оказаться в компании с графом не только полезно, но и приятно. И поможет избавиться от комплекса неполноценности.

Что до молочных продуктов, представьте себе, что все это – от коров, кормленых травой после Чернобыля, – и ваше желание как рукой снимет.

Просыпаясь, думайте о том, что сахар – это белая смерть, а прочие сладости ведут к диабету и ожирению, и благодарите власти за ограничение своего рациона.

Как видите, благодаря психотерапии необходимая вам «корзина» сильно уменьшилась, а количество дней, которые вы можете прожить на свою стипендию (а то и зарплату), увеличилось.

Если вы все равно не можете дотянуть до конца месяца, рекомендую вам новую систему питания. Нет, не по Шелтону и Брэггу -модные на Западе системы, рекомендующие на завтрак два банана, вам не подходят.

Я предлагаю совершенно кондовую, приспособленную к местным условиям и проверенную на себе систему – первобытную. Как известно, первобытные люди, как животные, питались по сезону. А поскольку мы по уровню жизни приближаемся к первобытному состоянию, питайтесь по сезону – сезонная пища намного дешевле. Ни в коем случае не ешьте фруктов зимой или первых овощей летом – в это время их тяжело переваривает ваш кошелек.

Летом – нажимайте на помидоры Но не сразу. Даже в светлом коммунистическом вчера я не ел помидоров по рублю. Выжидал и тогда, когда цена их опускалась до 50 копеек и выходил на охоту только к тому времени, когда она доходила до 30. И покупал за 15.

Вы скажете: как за 15 и при чем тут охота? При том и охота, что за 15. Приходя на рынок, я перехожу на режим поиска. Я отворачи­ваюсь от крупных и обхожу помидоры средней величины, не моргнув глазом, прохожу мимо бабок и молодиц, перед которыми по­мидоры возвышаются горой. Но вот взгляд мой цепляется за бабку, которая уже завершает базарный день. И тут я пикирую, как кор­шун на добычу.

– Почем?

– Тридцять.

– А такие? – показываю на помидор, только цветом отличающийся от винограда.

– По двадцять. – А если выберете и я все заберу?

– Ну, то по п’ятнадцять.

И все довольны: бабка – потому, что на такие никто и не смотрит, привыкнув, что крупное лучше мелкого и не вдумываясь в то, что это относится ко всему, что дает отходы в виде корки, кожуры и прочего, а помидоры – продукт безотходный, я – понятно: ешь на здоровье сколько влезет три раза в день – с луком и постным маслом, с хлебом и…

Не знаю, как вы, а я люблю сало. Но с салом есть тонкости. В прямом смысле: ищи свежее и самое тонкое, на которое покупа­тель, как и на твои помидоры, и смотреть не хочет, – его за полцены отдадут. Вы скажете: так оно ж не помидоры – шкура отходит Это правда. Но проверил и без шкуры дешевле.

Теперь хочешь – соли, а хочешь, как я, – перетопи его с лучком – первосортный продукт получается – белый, вкусный, ароматный. Мажь на хлеб и…

Изредка можно устраивать бесплатный молочный завтрак. Идете на рынок в молочный ряд и пробуете творог и сметану. А молочный ряд длинный…

17 июля 1997

Поделиться...

Вся текстовая информация, находящаяся на сайте, является собственностью Якова Островского и защищена авторским правом. Перепечатка, воспроизведение в любой форме, распространение, в том числе в переводе, любых материалов с сайта возможны только с письменного разрешения. При цитировании указывать адрес этого сайта.

© 2009-2021 Yakov Ostrovsky