БОГ ИЛИ ЛИЧНОСТЬ

В последнее время все более в моду входит мысль, что панацея от всех наших бед – в религии. Это проповедуют не только Солженицын и Ко. К этому все больше склоняется вчерашний убежденный атеист – интеллигент. Вместе с Вольтером он склонен полагать, что бога стоит выдумать. Богоискательство стало поветрием, таким же, как аханье перед рублевскими ликами, собирание икон, культурный отдых у монастырских стен. Но речь не об этом – не о моде и модниках, которые сегодня бегут за стариной, а завтра побегут за модерном, а то и умудряются сочетать все это разом. Не о них речь. Речь о тех, кто в поисках своих действительно обращается (или готов обратиться) к богу.

Мы лежали на берегу потока, начало которому давало озеро, перегороженное плотиной. Над нами на холме возвышался Ферапонтов монастырь с фресками Дионисия, совсем не величественный, как его старший брат Кирилловский, а даже какой-то домашний монастырь, но от этого не менее впечатляющий (а по мне – даже более). И фрески, которые я видел впервые, тоже отличались от рублевских тем, что били в них не лики, но лица, да и те, видно, мало интересовали художника. А интересовали его, наоборот, быт и объемы, телесные и осязаемые. Наверное, потому случайно обнажившийся кирпич на одной из фресок (над самым входом) не выпирал из общей картины, а казался ее естественной частью, как будто и его нарисовал Дионисий.

Слушай, – сказал мой друг – художник, – как ты думаешь, бог есть?

Для меня в этот момент не было ничего, кроме монастыря, неба шума воды, равномерного и потому покойного, запаха свежескошенного сена – уже сена, но еще травы. И еще – фресок Дионисия, стоявших перед глазами. Думать не хотелось ни о чем. Даже о боге.

– А кто его знает, – не поворачивая головы, сказал я.

– Но ты-то сам как думаешь?

Это было как муха. Если не отогнать…

– А тебе зачем это? Для интеллектуального разговора? Ну, скажу: да – что-нибудь изменится в твоем поведении? Схоластика все это, чесотка интеллектуальная, – все больше раздражался я. Но муха продолжала свое черное дело.

– А мне вот нужен бог, – как-то по-детски искренне сказал мой друг.

– Это когда ж он тебе понадобился? После монастыря, что ли? – все злился я.

– Давно, – совсем не замечая моей злости, сказал он. – Помню, маленьким еще был. Нарисовал себе в спичечной коробочке бога и все открывал ее, когда никто не видел, и смотрел. А сказать боялся или спросить – мои-то неверующими были. Оба.

От этого спичечного коробка злость моя испарилась, как не бывало ее. Теперь я повернулся к нему и даже приподнялся на локте.

– Тебе-то какой бог нужен?

– Что значит – “какой”?

– А потому что, я думаю, у каждого какой-то свой бог. В этом отношении, как, впрочем, и во многих других, древние были ближе к истине – у них было много богов. Но то были боги социальные, разбитые по ведомствам – у каждого свой департамент. А я о личных разных. Я убежден, как к любому понятию, к Богу приходят от чего-то конкретного, от какой-то конкретной необходимости. Потому для каждого у него своя ипостась, и бог одного не похож на бога другого – просто словом одним называем, а за словом – разное. Вот, например, от горя идет человек к богу. Тогда его бог – Бог – утешение, Бог – утоли моя печали. А другой смерти боится. Для него бог – Бог-жизнь потусторонняя, Бог-бессмертие. Третий всю жизнь надеется найти миллион. Для него бог – Бог – Счастливый случай, Бог – Надежда. А тебе зачем?

– Для меня, как для Толстого – Бог – Нравственносгь. Я думаю, что вера создает нравственность.

“Господи, дай же ты каждому, чего у него нет”, – вспомнил я слова Окуджавы. И еще я вспомнил отца Сергия. “Так вот для чего тебе бог!” Да нет, мой друг не был безнравственным человеком. Скорее, наоборот. Именно поэтому и мучился. Ибо была у него ахиллесова пята. И этой пятой была женщина. Не какая-нибудь конкретная, а женщина вообще с ее плотью, к которой друг мой был неравнодушен. Это его корчило, заставляло мучиться, но… соблазн был слишком велик.

– Нравственность, говоришь? Как будто бог мешал кому-нибудь грешить. Верили – и убивали. Верили – и грабили. Верили – и насиловали. А потом шли в церковь и грехи свои тяжкие замаливали.

– Да, но ты ведь сам говорил, что нравственность не столько в том, чтобы не грешить, сколько в нравственном осуждении греха, в признании его грехом, виною. Говорил или нет?

– Говорил. И это правда. Но только зачем тебе для этого бог? Достаточно и совести.

– А разве тебе никогда не нужен был бог?

– Нет, никогда. Просто не находил я ему дела в себе. Понимаешь? Вот ты говоришь: нравственность. Ты, вроде бы, с богом. А я – без. Давай-ка померяемся нравственностью. А?

Прием был запрещенный – удар под дых: я-то знал, что стоит за этим его богоискательством, а он, скорее всего, и сам не понимал этого, ну, а что я слышу и вижу за этим – этого он и представить не мог. В глазах у него (или мне так показалось) даже появилось что-то вороватое и… виноватое.

– Ну, мало ли что… А, кроме того, не верю я тебе, что нет его у тебя внутри – просто, может быть, ты себе его не называешь? Где-то я читал, что евреи считали зримый образ бога — грехом. Может, что-то в этом роде?

Так думает и другой мой друг. Тот ищет бога в парапсихологии и разных индуистских учениях. Он любит меня. Он уважает меня. И потому (себе в утешение) утверждает, что согласно этим учениям поэты носят Это в себе, и они даже ближе к Этому, не разумом, но естеством своим. Потому и открывается им то, что не открывается непосвященным.

– Чепуха! – говорю я. – Я действительно не нуждаюсь в боге. А нравственность свою я выдумал сам.

– Ты уверен, что сам?

– Уверен. Потому что знаю, помню, понимаю механизм – откуда она взялась. Наверное, прав Гришка – поэты ближе к богу. Только он не понимает, что стоит за этим, а я – понимаю. Почему я – поэт? Причин много. Но одна из самых существенных-то, что я остро или обостренно воспринимаю человеческую боль вообще. Что в поэте важно? Умение сопереживать, ставить себя на чужое место и ощущать или возбуждать в себе при этом ощущение того, на чье место ты становишься. Здесь есть что-то от артистичности, но только не по Станиславскому, а искренней. А, может быть, и не всегда искренней. Но в любом случае, поэт должен если не чувствовать, то хотя бы уметь чувствовать другогоимею в виду не только поэта, конечно, но и любого писателя, но истинного). Ведь Толстой не смог бы быть Толстым, не влезая в шкуру Каренина и Анны одновременно или попеременно. И это не игра. Рано или поздно это становится свойством твоей личности. А от этого уже один шаг к нравственности. Ведь каждый раз, ставя себя на место другого, переживая его боль, ты ощущаешь ее как свою. Именно отсюда и родился тот нравственный принцип один, – который я понял и принял к руководству давно: не делай другому ничего, что было бы больно тебе. Но разве не он лежит в основе всей евангелической морали всех этих не убий”, “не возлюби…”…?

А теперь скажи, зачем мне бог? Необходимость бога для нравственности – то же, что и необходимость закона. Человеческие отношения регулируются двумя вещами: совестью, то есть твоим внутренним мерилом, или, когда его нет или на него нельзя надеяться – законом. Но необходимость закона диктуется именно внутренней безнравственностью, ненадежностью: если ты сам не можешь быть себе судом, то нужен суд над тобою. Боязнь его, как представляется, будет удерживать тебя от безнравственных поступков. Да, кого-то, может, и удержит. Но в целом это иллюзия. Ибо всегда можно надеяться, что закон не увидит, что тебе удастся обойти его, что не поймаешься, а если и поймаешься, может, от кары удастся отвертеться, представив дело не совсем так, как оно было, а может, просто смилостивиться. Недаром, Господь -милостивый. Недаром, каждый раз, согрешив, каешься – на милостивость эту рассчитываешь.

Другое дело – твои, личные нравственные принципы, тобою свободно избранные, никем извне не навязанные. Им-то (себе) солгать труднее и представить дело иначе, чем было, труднее – сам ведь знаешь, как было и что было. Я вот знаю, что не предам. Не потому, что герой. Не потому, что не считаю это рациональным. А потому, что в отличие от Иуды заранее знаю – повешусь, не смогу с этим жить. Вот и вся мораль.

А Бог… Бог нужен, наверное, слабым, от слабости, от невозможности на себя, в себе опереться. Тогда-то, от этого-то и выдумываешь суд “над”, потому что суд в себе – это тяжесть, которая тебе не под силу.

…Мы лежали на берегу потока и молчали. Не знаю, о чем он. Я – о нем, о жене его …и о себе – о том, чего бы я себе не простил. А над нами возвышался Ферапонтов монастырь. Но это не был Бог. Это было просто здорово!

Писано в начале семидесятых

Поделиться...

Вся текстовая информация, находящаяся на сайте, является собственностью Якова Островского и защищена авторским правом. Перепечатка, воспроизведение в любой форме, распространение, в том числе в переводе, любых материалов с сайта возможны только с письменного разрешения. При цитировании указывать адрес этого сайта.

© 2020 Yakov Ostrovsky