|
Очередь была долгой. Но он сидел терпеливо. Как все. Овчинка стоит выделки. Овчинка... Он нисколько не волновался. Пусть волнуются другие. У кого, у кого, а у него все в порядке. Слава богу, не первый год. Он сидел и ждал. От дыма уже першило в глазах. Кто-то рассказывал о старом подвиге. Обычные байки. - Иду я, значит, сюда. И вдруг смотрю - он. Глазам своим не поверил: в центре города, тут тебе такси, троллейбусы, люди вокруг - до сих пор ума не приложу, как его сюда занесло. И идет аккурат прямо на меня. Как будто знает, шельма, что я ему пока безвредный. А может, и вправду знает. Хитрые они. |
|
|
- Садись и сиди здесь, на диване. Вот тебе книжка. Можно, он посидит здесь? У меня как раз идет корректура, - сказала мама и ушла. В комнате никого не было, потому что того дядю он сразу не увидел. А диван был интересный – не такой, как дома или как в гостях. В нем были ровная дырка и круглая дырка. В ровную дырку, как в щелку в почтовом ящике, можно засунуть листик или газету, а в круглую - палец. И еще он был весь пожмаканный и от него сами отколупывались такие черные кусочки. Он сам стал отколупывать такие кусочки. Они были кожаные и блестящие, а когда их отколупаешь, под ними просто такая серая тряпка. |
|
- Часы знаменитые, швейцарские, царские! - кричал солдат, посверкивая зеленым. Я стоял возле него, как вкопанный. Долго уже стоял. Я уже мог с закрытыми глазами сказать, на какую по счету дырочку застегнут у него ремень. Но ремень - это все была чепуха. Навидался я их столько угодно. А больше него никто не стоял. Я да он. Больше никто. На весь базар. - Дядя, почем часы? - спросил я. Фунт внимания, кило презрения. - Часы знаменитые, швейцарские, царские! - Дядя, - сказал я, подходя еще ближе, - почем часы? Солдат посмотрел на меня. Все - таки глаз у него был очень зеленый. Хотя и один. Может, из другого перешло. Кто знает? - Какие? - спросил он. - Вот эти, какие же? - Вот эти? - переспросил солдат и посмотрел на них так, как будто в первый раз увидел. - Барахло это, - сказал он убежденно и даже сплюнул от презрения. - Грош цена им в базарный день. |
|
|
Он попал в Одессу впервые, проездом, провел в ней восемь часов до поезда и теперь уезжал. Стояла жара. Именно стояла. Неподвижно. Уже почти месяц. Над Молдавией, куда он ехал. Над Украиной. Над европейской и не европейской частью СССР. Стоял антициклон. Одессы Бабеля, Багрицкого, Катаева не существовало. Теперь он это знал. |
Они жили в темноте. «Мы не должны видеть дуг друга» - таков был закон их племени.
Он не знал. Почему. Если бы не этот закон, он даже не знал бы, что можно еще и видеть. Всех своих соплеменников он просто ощущал. По запаху. На слух.
Но кто–то из них видел. Иначе откуда быть закону? Он даже узнал, кто. Но когда он спросил у того, кто знал, тот сказал: «не дай тебе бог сынок». Ипотом долго вздрагивал. Наверное, от воспоминаний.
|
|
|
